(Д..леко)д..леко в сев..рной части Ураль­ских гор в (не)про­хо­ди­мой лес­ной глуши спрят..лась дер..вушка. Избы в дер..вушке выстр..е(н,нн)ы без вся­ко­го плана. Под крыльц..м дома Еме­лья­на по­строе(н,нн)ого из (не)отёсан­ных брёвен воет по ночам от­пу­ги­вая⁽³⁾ вол­ков Лыско  — одна из луч..ших охот­нич..их с..бак. Кру­гом де­ревн.. зубч..той сте­ной под­ни­ма­ет..ся (вечно)зелёный хвой­ный лес. (Из)за в..рху­шек елей и пихт можно разгл..деть (не)сколь­ко гор, ко­то­рые точ..но нароч..но об­хо­дят⁽²⁾ дер..вушку со всех сто­рон гр..мад­ны­ми (си­не­ва­то)се­ры­ми ва­ла­ми. Ближе дру­гих Руч..ёвая гора пряч..щаяся в пас­мур­ную по­го­ду в обл..ках. Летом дер..вушка окру­жен(н,нн)а (не)про­хо­ди­мы­ми б..ло­та­ми то­пя­ми и лес­ны­ми трущ..бами.⁽⁴⁾ Сюда едва можно прой­ти п..шком толь­ко по у(з/с)ким лес­ным тро­пам, да и то (не)все­гда. В (не)на­стье силь­но иг­ра­ют гор­ные реч..ки, и часто слу­ча­ет..ся охот­ни­кам дня по три ждать, когда вода сп..дёт с них.

(Д..леко)д..леко в сев..рной части Ураль­ских гор в (не)про­хо­ди­мой лес­ной глуши спрят..лась дер..вушка. Избы в дер..вушке выстр..е(н,нн)ы без вся­ко­го плана. Под крыльц..м дома Еме­лья­на по­строе(н,нн)ого из (не)отёсан­ных брёвен воет по ночам от­пу­ги­вая⁽³⁾ вол­ков Лыско  — одна из луч..ших охот­нич..их с..бак. Кру­гом де­ревн.. зубч..той сте­ной под­ни­ма­ет..ся (вечно)зелёный хвой­ный лес. (Из)за в..рху­шек елей и пихт можно разгл..деть (не)сколь­ко гор, ко­то­рые точ..но нароч..но об­хо­дят⁽²⁾ дер..вушку со всех сто­рон гр..мад­ны­ми (си­не­ва­то)се­ры­ми ва­ла­ми. Ближе дру­гих Руч..ёвая гора пряч..щаяся в пас­мур­ную по­го­ду в обл..ках. Летом дер..вушка окру­жен(н,нн)а (не)про­хо­ди­мы­ми б..ло­та­ми то­пя­ми и лес­ны­ми трущ..бами.⁽⁴⁾ Сюда едва можно прой­ти п..шком толь­ко по у(з/с)ким лес­ным тро­пам, да и то (не)все­гда. В (не)на­стье силь­но иг­ра­ют гор­ные реч..ки, и часто слу­ча­ет..ся охот­ни­кам дня по три ждать, когда вода сп..дёт с них.

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Каж­дое по­се­ще­ние музея было для меня на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем. (2)А как иначе назовёшь это чув­ство? (3)Мне его при­ш­лось ис­пы­тать, когда в Пуш­кин­ском музее вы­ве­си­ли по­лот­на Ра­фа­э­ля, то была ве­ли­чай­шая сен­са­ция! (4)За слоем какой-то по­сред­ствен­ной жи­во­пи­си ре­став­ра­то­ры рас­кры­ли бо­же­ствен­ные черты пре­крас­ной дамы, вдох­но­вен­но на­пи­сан­ной уче­ни­ком ве­ли­ко­го Ра­фа­э­ля. (5)А встре­чи с Бот­ти­чел­ли, Ве­лас­ке­сом, Рем­бранд­том, Ру­бен­сом, Ван-Дей­ком! (6)Я ис­пы­ты­вал ис­тин­ное сча­стье.

(7)На­все­гда по­ра­зи­ло меня чудо Тре­тья­ков­ской га­ле­реи. (8)Пред­ставь­те себе маль­чиш­ку, сто­я­ще­го по часу перед вас­не­цов­ски­ми «Бо­га­ты­ря­ми», «Ива­ном-ца­ре­ви­чем на Сером волке», «После по­бо­и­ща». (9)Но каж­дый воз­раст, ко­неч­но, создаёт своих ку­ми­ров: и Вас­не­цо­ва сме­нил и за­во­ро­жил на всю жизнь ве­ли­кий Су­ри­ков. (10)«Бо­яры­ня Мо­ро­зо­ва», «Утро стре­лец­кой казни», «Мень­ши­ков в Берёзове»  — вся­кий раз я видел их как бы на­но­во. (11)И было бы не­вер­но ска­зать, что меня вол­но­вал сюжет,  — мощ­ная кра­со­та со­зда­ний Су­ри­ко­ва оше­ло­ми­ла мою дет­скую душу не­за­ви­си­мо от со­дер­жа­ния: ведь я и не знал тол­ком, за что везут на казнь бо­яры­ню с прон­зи­тель­ны­ми очами, по­че­му ро­зо­ве­ет пламя све­чей на белых ру­ба­хах стрель­цов и по­че­му так мра­чен и за­дум­чив окружённый де­вуш­ка­ми ста­рик, ко­то­рый, если бы рас­пря­мил­ся, про­бил бы го­ло­вой крышу избы. (12)Это было пер­вым про­яв­ле­ни­ем эс­те­ти­че­ско­го чув­ства, почти бес­со­зна­тель­но­го. (13)С го­да­ми оно росло, укреп­ля­лось, раз­ви­ва­лось, делая до­ступ­ны­ми Ре­пи­на, Се­ро­ва, К. Ко­ро­ви­на, Вру­бе­ля.

(14)Я ино­гда про­гу­ли­вал школу, меняя её на Тре­тья­ков­ку. (15)Более того, ро­ди­те­ли знали об этом, но смот­ре­ли сквозь паль­цы. (16)Я вы­хо­дил из дому и ехал с пе­ре­сад­кой к Лавру­шин­ско­му с Чи­стых пру­дов. (17)Вол­не­ние моё стре­ми­тель­но воз­рас­та­ло. (18)Ещё бы! (19)Меня ждало сви­да­ние с Тре­тья­ков­кой. (20)По­на­ча­лу я успе­вал обе­гать весь музей, а затем ко­ли­че­ство осмот­рен­ных кар­тин всё умень­ша­лось. (21)И на­ста­ло время, когда я ехал по­смот­реть толь­ко на Се­ро­ва. (22)И от этого я ста­но­вил­ся не бед­нее, а бо­га­че. (23)Азарт­ное вер­хо­гляд­ство усту­па­ло место спер­ва при­гля­ду, а потом  — про­ник­но­ве­нию.

(По Ю. На­ги­би­ну)